Теперь, в середине дня, мой наступательный порыв несколько ослаб. Я не взял с собой воды, не давала покоя колючая трава, и вдобавок я, кажется, ошибся дорогой. Одним словом, я готов сдаться и впервые оборачиваюсь назад. Я вишу на довольно высокой, крутой скале; дорога вверх невыносима, вниз - невозможна. Я должен либо дойти до конца, либо упасть вниз. И выпить воды я смогу только там, наверху.

Проснувшись, я думаю о своих делах. Конечно, я прорвусь. Разумеется, впереди победа. Когда есть трудности, есть напряжение, приходится много работать, и успех неизбежен. Мне снова будут жать руку, снова знакомые и полузнакомые люди будут хлопать по плечу и говорить что-то приятное. Незнакомые люди опять начнут подсаживаться к моему столу, и излагать убедительные (по их мнению) просьбы и заманчивые (то же самое) предложения.

Взглянув утром в зеркало, я снова увижу осунувшееся лицо и устало-недоверчивые глаза, но это будет та недоверчивость и та усталость, которые легко принять со стороны за надменность. Чтобы успеть, мне придется без жалости обрывать приятные, милые, но слишком неторопливые и пространные рассуждения своих собеседников. Я уже не остановлюсь на лестнице, чтобы с полчасика поболтать с товарищами, а если даже остановлюсь, через пять минут разговор будет прерван телефонным звонком. По инерции я по-прежнему буду пробивать бетонные стены, и проблемы моих коллег будут вызывать у меня недоумение, переходящее в раздражение.

Он зазнался, скажут за спиной. Успех изменил его. Хотя какой это, к черту, успех! Сделал на копейку, а понтов на доллар... Моя же извечная торопливость и занятость будет вызывать плохо скрытую иронию: как же, труженик!

Друзьям надоест чередование яростно-озабоченного и победного света в моих глазах, прекрасные девы так же рассеются: ни одна женщина не вытерпит периодического (но частого) взгляда мимо неё и тем более сквозь неё. Раньше они меня презирали, но хотя бы жалели, теперь же началась чистая геометрия: возвысившись, я покинул сферу их интересов, стал для них чем-то далеким, непонятным и потому неинтересным. Чтобы не напрягать глаза, они отворачиваются. Возможно, мной кто-то восхищается... но восхищение никогда еще не было причиной близости, любовь с пишущей машинкой невозможна и не нужна - вокруг в достатке приятных ничтожеств.

Очевидно, всегда нужно стремиться к превосходной степени вещи; взятая частично, она превращается в свою противоположность. Победить врага можно, только уничтожив его. Успех тоже должен быть абсолютным. Вы теряете человеческие отношения с окружающими, и потому должны стать для них божеством. Имея частичный успех, вы обречены болтаться, как цветок в проруби - уже не человек, еще не титан.

Еще и еще я во тьме ночи продумываю свою жизнь. Работать меньше я не могу, потому что у меня трудности. Но если я буду столько работать, успеха мне не миновать. Как будто какая-то несгибаемая сила тащит меня мимо вечернего чая, мимо приятных разговоров, мимо объятий при луне и жарких ночей, заменяя способность любить этим бешеным огнем... тащит куда-то вверх, где не поют птицы. У меня нет другой дороги, я должен карабкаться - как тогда, на скалах.

Уже ближе к вечеру я выполз к телевышке, которую охраняли два солдата. Пересохшими губами на трех языках я попросил у них пить. Нет вода, покачали они головами.

Вода там, внизу.